Irma (irma_denk) wrote,
Irma
irma_denk

Categories:

ИСТОРИЯ "Изъяли" за один день. 80 лет июньской депортации в СССР

13 июня 2021
Мария Кугель



Депортированные в июне 1941 года украинцы и эстонцы сплавляют лес в Кировской области

80 лет назад, 14 июня 1941 года, были погружены в вагоны для скота и вывезены на спецпоселение в Сибирь или в лагеря ГУЛAГа 15 425 жителей Латвии, в том числе 3750 детей в возрасте до 16 лет. Эта депортация была частью четвертой волны выселения вглубь СССР населения из Бессарабии, Северной Буковины, Литвы, Латвии, Эстонии, западных областей Украины и Беларуси. Все эти территории были присоединены после начала Второй мировой войны в соответствии с советско-германским пактом от 23 августа 1939 года и договором от 28 сентября 1939 года. Три первые операции по выселению провели в 1940 году на восточных территориях довоенной Польши. Людей увозили семьями.

Так вспоминали о тех событиях братья Эдгарс и Эдвинс Абеле, а также Аусмы Алтмане (Гурецки) – выжившие в ссылке латышские дети – в книге "Дети Сибири", составленной из воспоминаний депортированных Дзинтрой Геки и Айварсом Лубаниетисом:

Самый мрачный момент был, когда умер ребенок. Мать рвала на себе волосы


"Приехали на машине, с собой разрешили взять лишь столько, сколько можно было унести. Отвезли нас на станцию в Салдус, загнали в вагоны. Отца сразу отделили. Вагоны были битком набиты. Спали, тесно прижавшись друг к другу. Сначала попали в Красноярск, потом перевезли нас на станцию, которая называлась Клюквенная, потом 30 километров на лошадях в совхоз, где выращивали свиней. В двух комнатушках поселили пять семей – всего нас было 12 человек".
"На следующее утро поезд тронулся. Двери были закрыты. Дежурила охрана. На станциях останавливались, так как по дороге к поезду все время цепляли вагоны. У границы поняли, что везут нас в Россию. Ехали три недели. По дороге выдали кирпичик [хлеба] – соленый. Дали ведро с супом, был и кипяток. Труднее всего приходилось людям с маленькими детьми, с младенцами. Еды у матерей не было, дети плакали. Самый мрачный момент был, когда умер ребенок. Мать рвала на себе волосы. На следующей станции трупик забрали. Этот день я вспоминаю всякий раз, когда заходит разговор о высылке".

"Съехались колхозные начальники, и началось, как на рынке рабов. Сначала отобрали тех, у кого не было детей, потом остальных... Работали все – просеивали зерно, собирали картошку, в поле работали. Надо было возить дрова. Мама чуть не замерзла – быки устали и легли в снег, была метель, а они ни с места... Жили в старом развалившемся строении, раньше там был курятник. Навоза было с полметра. Мама вычистила. Языка не знали, вначале объяснялись жестами. Посреди помещения стоял огромный чугунный котел. Когда замерзали, садились внутрь, а внизу поджигали. Пока можно было терпеть, сидели и грелись".

Мемориал в Риге в память о жертвах депортаций


Об обстоятельствах июньской депортации рассказывает историк, сотрудница Латвийского музея оккупации Инесе Дреймане:

– В 1940 году Латвия была оккупирована и включена в состав Советского Союза так же, как и другие балтийские республики, Литва и Эстония, западные части Беларуси и Украины, которые были отторгнуты от Польши. Это были новые занятые СССР страны, в которых – во всяком случае, в Латвии – сразу никаких актов сопротивления не происходило. Но уже к концу года люди стали выражать недовольство, а оно нарастало. В процессе национализации у них отнимали имущество: дома, заводы, земли. Шли аресты, были распущены все общественные организации, бывших сотрудников разных учреждений увольняли с работы и не брали в других местах как политически неблагонадежных. Это происходило везде, куда зашла Красная армия. И НКВД (с марта 1941 года НКГБ) стал чувствовать, что недовольство будет расти, что рутинных арестов и задержаний недостаточно для удержания контроля над ситуацией и советские власти могут столкнуться с массовым протестом. Поэтому решили в один день "изъять" с территорий только что оккупированных стран людей, которые могут оказать сопротивление, а также тех, на кого уже доносили. Причем забрать предполагалось не только их, но и членов их семей, потому что если бы речь шла только об индивидуальных арестах, то на месте осталось бы еще больше недовольных.
На фото Историк Инесе Дреймане
Разработка операции началась в Москве, в центральном аппарате Коммунистической Партии и НКВД/НКГБ. Категории населения, подлежавшие высылке, везде, за исключением некоторых местных особенностей, были одни и те же. В Латвии это были владельцы крупных национализированных предприятий, заводов, землевладельцы, у которых отобрали значительные наделы, крупные домовладельцы. Репрессиям и депортации подлежали руководящий состав полиции, члены добровольного ополчения – айзсарги (военизированные формирования в Латвии в 1919–40 годах. – Прим. РС) и офицеры вооруженных сил, в том числе молодые лейтенанты, недавно окончившие училище. Выслать собирались также членов семей арестованных и приговоренных к расстрелу. Люди, которые проходили по этой категории, в большинстве случаев даже не знали, что арестованный член семьи, чаще всего речь шла о мужчинах, главе семьи, приговорен к смертной казни. Иногда, уже в 1980-х или 1990-х, в процессе пересмотра дела и посмертной реабилитации становилось очевидным, что речь шла не о пресловутых десяти годах без права переписки, и смерть члена семьи не наступила по естественным причинам в лагере, как сообщалось родным.

– Каков был этнический состав депортируемых?

– Он включал пропорционально практически все национальности, которые проживали в Латвии, поскольку этническая принадлежность не имела значения, списки составлялись по классовому принципу. Конечно, большинство были латышами, представителями доминирующей нации, но были и евреи, русские, поляки. В мае 1941 года на местах были получены приказы, и чекисты приступили к сбору информации. Любая организация, любое предприятие, не говоря уже об армии и милитаризованных структурах, вели подробную документацию, финансовые отчеты. И все это после оккупации оказалось доступно органам, потому что архивы в СССР были подведомственны НКВД. Конечно, чекисты использовали и оперативную информацию: доносы, материалы слежки за теми, кто был взят в оперативную разработку. На всех оккупированных территориях это была совершенно секретная операция. Сведения о ней не покидали пределы зданий уездных отделов НКВД/НКГБ вплоть до момента, когда последние документы были подготовлены, и понадобилось найти людей для ее реализации – таких людских ресурсов у комиссариата госбезопасности на тот момент не было. Поэтому создавались оперативные группы высылки, в состав которых включался один кадровый сотрудник НКГБ (руководитель), один-два вооруженных человека – солдаты или курсанты училищ войск НКГБ – и по два-три человека советско-партийного актива. Комплектовался совпартактив в большинстве из местного населения, благосклонно относившегося или сотрудничавшего с оккупационной властью.

– Это были социал-демократы и коммунисты?


На тот момент люди еще не боялись так, как после депортаций, надеялись "все объяснить"

– В 1940 году местные социал-демократы единогласным решением влились в коммунистическую партию и как отдельная партия свою деятельность прекратили. Те, кто отказался это делать, могли даже сами быть арестованы и высланы, а наиболее активно сопротивлявшиеся в июле 1941 года были казнены, а массовые их захоронения обнаружены намного позже. Так что это были коммунисты, комсомольцы, местная милиция, секретари исполкомов и сельсоветов. Их общее число и имена не все известны, но эту информацию можно найти, пройдясь по депортационным делам, так как весь состав опергруппы был указан в так называемых листах изъятия. Этих людей информировали об операции только накануне ее исполнения, но, тем не менее, случалось, что кто-то кого-то пытался предупредить. Но даже это не всегда срабатывало, потому что на тот момент люди еще не боялись так, как после депортаций, надеялись "все объяснить". К тому же такой нюанс: в течение всего предыдущего года аресты были индивидуальными, и в основном брали мужчин, вот они-то и принимали решение скрыться, а женщины и дети оставались дома. Когда приходила опергруппа, отца или мужа отмечали в списке как отсутствующего, и если в течение ближайшего времени, пока в округе стояли грузовики, его не находили, то и не разыскивали, поскольку эшелоны ушли из Латвии в течение суток. Человек возвращался и видел, что забрали жену, детей, стариков родителей.

Каждая опергруппа шла по своему списку, скажем, по одному кварталу. Людям зачитывали постановление о том, что их перемещают, иногда не указывая куда, разрешали взять вещи не более 100 кг на семью. Иногда кто-то, например советский солдат, знакомый с сибирскими морозами, мог шепнуть: "Берите теплые вещи, драгоценности, все ценное". Но многие не брали лишних вещей, надеясь, что их скоро отпустят. На сборы официально давали час, людей торопили. Брали строго по списку. О том, что членов семей и близких, не включенных в списки, но проживавших в квартире, не забирали, можно судить по депортационным делам, потому что на их хранение формально оставляли вещи в квартире. В других делах расписаться о хранении вещей приглашали дворника или соседа. Дальше людей сажали в грузовики. Водителей мобилизовали принудительно. Это были в основном гражданские лица, которым не сообщали о том, к чему их привлекают. На завод, например, приходило распоряжение направить таких-то туда-то в такой-то час. В сельской местности людей на ближайшую железнодорожную станцию доставляли на телегах. На каких станциях будут стоять эшелоны, в НКГБ продумали заранее. Людей грузили в вагоны. При отбытии эшелона некоторых, чаще мужчин, отделяли от семей, обещая, что в пункте назначения семьи воссоединятся. Иногда для этого останавливались поезда уже на территории России. Объясняли, что это делается в целях санитарии и для предотвращения скученности, потому что, к примеру, туалетом для всех служила пробитая в полу дырка. Но в итоге этих мужчин арестовывали и отправляли не в места поселения, а в лагеря. В основном латыши попадали в Вятлаг, Усольлаг и Норильлаг. Членов же их семей увозили на поселение в Сибирь.

Дорога была тяжелая, продукты, взятые с собой, кончались и портились, воды не хватало. От стресса кормящие матери теряли молоко. Люди начали умирать уже по дороге. Были случаи, когда они лишали себя жизни, иногда одновременно убивали детей – в основном, вскрывали вены. Поскольку вскоре после депортации началась война, составы долго стояли на путях, пропуская военные эшелоны, имевшие приоритет. В основном к концу июня и в июле все были доставлены в места назначения.

Главный фон воспоминаний выживших – постоянный голод

Одну часть депортированных доставили в лагеря – тогда они были общие, "политические" сидели вместе с уголовниками. Людей сразу стали выгонять на работы, приравняв к заключенным и по статусу, и по норме продовольствия. И нередко люди не доживали даже до следствия, которое начиналось в лучшем случае осенью 1941 года. Смертность в лагерях во время войны была катастрофическая, выживал хорошо если один из ста. По всей-то стране люди голодали, а в местах заключения размер пайка всегда был меньше, чем на воле. Можно сказать, ГУЛАГ вымер от голода во время войны, и это касалось всех, и уголовников, и "политических", и депортированных, и арестованных ранее и этапированных в начале войны с разных территорий, которые находились вблизи от фронта. Люди умирали и от болезней и эпидемий при полном отсутствии медицинской помощи. Практически никто не был готов к сибирской зиме, начались обморожения, а потом и гангрена, и сепсис. От голодного истощения начиналась пеллагра, вызывавшая отеки ног и нарушения работы мозга. По окончании следствия были возможны только два приговора: либо расстрел, либо срок 5, 10 или 15 лет. Человек оставался в лагере и уже не верил, что дотянет до конца срока. Материалы следствия отправляли в Особое совещание при НКВД/НКГБ, и они рассматривались во внесудебном порядке. Судьба тех, кто был отправлен на поселение, отличалась разве что тем, что территория вокруг них не была огорожена колючей проволокой. Каждый месяц нужно было отмечаться в комендатуре. Детей отмечали с родителями, но на ребенка, достигшего 16 лет, заводился отдельный лист, и он должен был являться самостоятельно. Кормилец часто сидел в лагере, на плечах женщин оставались маленькие дети и старые родители.

Три дела, которые велись КГБ Латвийской ССР и были найдены в старом доме в Видземе

– А где их размещали? Как они жили?

– В основном места поселения находились в деревнях Омской, Томской и Красноярской областей. Местные нередко были сами когда-то высланы откуда-то в процессе коллективизации, но все равно поначалу часто враждебно относились к новоприбывшим из-за пропаганды. В 1942–1943 годах проходили кампании по набору людей на Крайний Север на рыбные промыслы. Семьи снова разделяли, отбирая самых трудоспособных. На промыслах, на уборке урожая люди шили специальные карманы, в которые прятали рыбу, зерно, картошку и овощи. Но за это можно было оказаться в лагере по уголовной статье. Дети попрошайничали, зимой ловили мелких животных в петли. Ели павших животных, собирали незнакомые таежные растения, поэтому были частыми отравления. Главный фон воспоминаний выживших – постоянный голод. Были случаи бегства. Если ловили – то заводили уголовное дело, этапировали обратно. В 1946 году латвийский Минздрав обратился к партийному руководству республики с просьбой вернуть в Латвию детей, оставшихся сиротами. И на это было получено разрешение. В 1946 году из лагерей начали возвращаться приговоренные к 5 годам заключения. Первые пересмотренные дела относятся уже к 1955 году, а в 1956–57 годах началось массовое освобождение из лагерей, снятие с учета и возвращение на родину, – говорит историк Инесе Дреймане.

Отсюда:https://www.svoboda.org/a/izyali-za-odin-denj-80-let-iyunjskoy-deportatsii-v-sssr/31304796.html
Tags: истинная правда, история
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments